danilav

оттуда уходят, не смея спорить с вестниками Конца.
- Не суди дельфина, повидав кэргору, - пробормотал Норгэрель эландскую
поговорку.
- Именно, - подтвердил Роман, - твои слова - это слова Арцея или кого-то ему
подобного. Им, похоже, не впервой удирать, бросая то, что должно защищать, на произвол
судьбы. Может, отпущенные из-за Грани и предвещают закаты миров, но Рене вырвался и
вернулся по собственной воле.
- И не погубит, а спасет, - вмешался Норгэрель, блестя глазами, - если придут те, о
ком ты говоришь, они будут иметь дело со Скитальцем. То, что ты чуешь, не зло, а Сила, и
она послушна лучшему сердцу Тарры. Когда ты узнаешь Рене, ты поймешь. Ты не в
Луциане, Аддари, где Зло - это Тьма, а Тьма все, что не Свет...
- Я давно так не думаю, - перебил Солнечный, - С тех пор как мы встретились, я
повидал немало Зла, но истинную Тьму не встречал. Просто мне страшно... Я даже не знаю,
как назвать эту... Эту дыру в ткани Жизни.
- Ну и не знай, - прекратил разговор Роман, - придумывать имена тому, чему нет
названия, будем позже. Если Тарра не превратится в... Звездный Лебедь! Тому, что мы
видели по ту сторону Прохода, названия тоже нет.
Похоже, они дружно спятили: накативший на всех троих смех явно был подобен
безумию. Ничего не понявшая лльяма не преминула усугубить суматоху, завертевшись
волчком, плюющимся багровыми искрами. Нэо трясся от хохота, прислонившись к
холодной, скользкой стене и стараясь не изжариться живьем по милости разгулявшейся
огневушки.
Эльф иногда позволял себе помечтать о том, как они с Норгэрелем возвращаются
домой. Это обязательно происходило лунной весенней ночью с высокими звездами, запахом
черемухи и птичьим щебетом. Вдалеке шумела река, а у Врат, положив руку на холку Гиба,
стоял Рене.
Да уж, Нэо, воображение барда - вещь страшная. Вместо Гиба - каменная крыса,
вместо неба - серый подвал, угадал он только с Рене. Скиталец и Клэр, как и собирались,
прошли по следам старой легенды и добрались до заброшенного храма в сурианских
джунглях, весь вопрос когда...
2896 год от В.И.
6-й день месяца Дракона
ИФРАНА. АВИРА
То, что регентша родилась летом, было глупостью и несуразицей. Жоселин больше
подходила или поздняя слякотная осень, или затяжная, холодная весна, полная грязи и
появившихся из-под снега нечистот, хотя всего лучше было б, если б ифранка вовсе не
являлась в этот мир. Равно как ее батюшка и другие достойные представители семейства
Пата. Тем не менее они существовали, и Базиль Гризье был вынужден на них любоваться и
даже поздравлять.
Лето в Ифране было жарким и душным, а посему празднества устраивали по вечерам.
Базиль не сомневался: будь на то воля Жоселин, она бы никогда не стала тратить деньги на
свечи, закуски и вина, но обязанности регента требовали собирать знать и иноземных послов
на торжественные приемы, и ифранка это делала. Разумеется, посол Арции, он же брат Ее
Величества Элеоноры, принимал в этом участие, то есть одевался в черное и сиреневое,
вешал на шею графскую цепь и толкался с бокалом вина среди скучающих нобилей, говоря
обо всем и ни о чем. Здесь не танцевали, не пели и почти не пили, хотя музыканты играли, а
Большой зал королевского дворца вмещал до пятисот танцующих пар. При отце и деде
Жозефа в Авире проигрывали войны и веселились, затем здесь научились побеждать и

хотел помочь Яфе хоронить мертвецов, но атэв отказался. В черном плаще, который он
сделал себе сам, Яфе походил на вестника смерти. Шарло с колокольни замкового иглеция,
на который иногда поднимался, видел, как он зажигал погребальные костры на бывшем
оружейном дворе, как прощался с каждым. Они так решили - Николай отвечает за живых, а
атэв - за мертвых. Они не боялись ничего и верили, что не умрут.
- Мы призваны, мой брат, - сказал Николай в первый же день, - и никто нам не
помешает исполнить свой долг.
- Да не развяжется завязанное, - подтвердил Яфе. - Тогда он еще был одет, как
арциец, только перестал бриться. - Мы знаем, что должны, а дальше все в руке Баадука.
Все, кроме нашей совести и нашего слова.
Когда в Гран-Гийо пришла чума, эти двое перестали спорить о боге и истине, они были
как... Как два крыла у птицы, но ее сердцем был Эгон. Третьего дня Шарло заметил на
Провалившихся щеках барона багровые пятна, он прекрасно знал, что это такое, но не
поверил. Этого не могло быть, как же они без Эгона?! Но барон запретил ему к себе
приближаться, а на следующее утро ушел в дом, где раньше жили воины, а теперь умирали
все.
Шарло стоял и смотрел на запертую дверь, к горлу подступали слезы, он не знал, что
ему делать, пока к нему не подошла жена одного из стражников, ставшая после смерти косой
Жанны старшей стряпухой. Она искала Эгона, чтобы узнать, сколько чернолистника
заваривать для больных. Он ответил, что барон "ушел в казармы", и дура завыла в голос, что
вот сейчас-то им всем и конец. И тогда Шарло в первый раз в своей жизни ударил женщину.
По лицу. Изо всей силы. Стряпуха осеклась, а он ровным и спокойным голосом приказал
приготовить питье в двух котлах. Женщина поклонилась и ушла, потирая рукой
покрасневшую щеку, а "Анри" сделал то, что каждое утро делал барон, - обошел всех,
объяснив каждому его задачу.
Ежедневные приказы Эгона повторялись почти слово в слово, и Шарло все прекрасно
помнил. Он не понимал, зачем напоминать то, что и так всем известно, но людям от этого
становилось легче. Мальчик целый день ходил по замку, отдавая распоряжения. Его
спрашивали, он отвечал, и люди делали то, что им было велено. Так "Анри" стал хозяином
Гран-Гийо, его слово было законом. Утром Шарло казалось, что он что-то сделает не так, что
у него не получится, но день проходил, проходил незаметно, разодранный на части мелкими
делами, без которых они все уже были бы мертвы, и к вечеру он понимал, что справился. А
завтра все начиналось сначала.
По ночам они разговаривали с Яфе, когда тот, покончив со своим делом, сбрасывал
черный балахон и, пройдя чуть ли не сквозь огонь, присаживался на корточки у закопченной
стены. Их разделял ревущий костер, но атэв был единственным, которому Шарло мог
рассказать, как он ничего не понимает, как не знает, что делать завтра.
- Не нужно думать о болотном льве, когда едешь по песку, - улыбался сын
Усмана, - думай о неотложных делах, а не о будущих бедах. Каждый день несет свои
заботы и стирает вчерашние. Рассказывают, что...
Яфе знал множество сказаний и легенд, но больше всего Шарло любил слушать про
клятву Льва и Волка, про Забытую Войну и про Смертные Звезды, которые скоро взойдут на
востоке.
"И тогда придет то, что придет, но мы срубим дерево ада, как бы ни были глубоки его
корни..." Шарло представлял себе это дерево: без листьев, но усыпанное мясистыми,
пупырчатыми цветами, от которых шел тошнотворный сладкий аромат, аромат грязной,
бесславной смерти...
Прошлой ночью Яфе не рассказывал о прошлых битвах и будущих бедах. Он сидел и

гордостью наблюдал, как ифрайская конница покоряла оргондскую реку. Более пятнадцати
тысяч копыт вспенили и без того взбаламученную воду. Ньер обиженно выплескивался из
берегов, поднятая со дна илистая муть желтым облаком медленно плыла к Кер-Женевьев.
2896 год от В.И.
1-й день месяца Дракона
ОРГОНДА. ПОРОСЯЧИЙ БРОД
Эжен Гартаж, сжав зубы, смотрел на прущих вперед ифранцев. Первые всадники уже
выходили на оргондский берег, а сигны последних еще терялись в поднятой пыли на том
берегу. Переправившиеся торопились, освобождая прибрежную полосу для тех, кто шел
следом.
Молодой оргондец с двумя золотистыми конями на щите то и дело оборачивался к
Эжену. По мнению "жеребенка", ифранцев нужно было сбросить в Ньер. В этом был свой
смысл, но Гартаж ждал, пока "Райские птицы" выберутся из воды и построятся в боевой
порядок.
- Сигнор, - а это уже не выдержал старый товарищ, помнивший еще первое
оргондское изгнание, - неужели после Гразы вы считаете их рыцарями?
- Не считаю, - покачал головой командир арьергарда. - Рыцарей в Ифране не
осталось, эти дерутся за ауры, у них даже родовых сигн на щитах нет.
- Тем более...
- Успокойтесь, всему свое время. Пусть выходят. Уклон тут небольшой, но гнать
коней в гору все равно неприятно.
"Сороки", в полной мере воспользовавшись предоставленным им временем,
разомкнули ряды, заняв все пространство от холма до болотца, в спину им уже дышали
"Корольки". И ифранский рыцарь, за которым развевалось полотнище с пестрой,
сверкающей птицей, послал коня в галоп. Гартаж прикинул расстояние и повернулся к
"жеребенку".
- Пора. И, Проклятый вас побери, не зарывайтесь. Чтоб никто не смел лезть вперед
меня! Поняли?
Гнедой жеребец с белой бабкой взял с места в карьер, Эжен мчался навстречу врагам,
как делал десятки раз, сначала оруженосцем, затем рыцарем и, наконец, полководцем.
Разноцветный, блестящий строй приближался. Эжен поудобнее перехватил древко, целясь в
забрало намеченному врагу. Ифранцы тоже приготовились.
Тяжелые копья остановили "Райских птиц". Рыцари отбросили ненужные обломки и
схватились за мечи и секиры. Стремительный конский бег сменила неистовая рубка, в
которой нобили мало чем отличались от презираемых ими простолюдинов-дровосеков, разве
что атакованные деревья не имели обыкновения отвечать ударом на удар.
Бой шел на равных. Да, арцийцы, принявшие на себя удар "Райских птиц", были
вооружены и обучены немного лучше, к тому же их вела ярость и желание отплатить за
Гразу, но их было меньше. Возможно, напади они первыми, они бы и отбросили ифранцев
назад, за реку, но Гартаж упустил момент, и теперь авангарду оставалось только держаться.
"Птицы" ломились вперед и не только потому, что хотели победить: в спину их подпирали
конные тысячи, столпившиеся у брода.
Нападающие давили всей мощью, обороняющиеся стояли насмерть. Трещали и
ломались щиты, шлемы и наплечники, принимавшие удары вражеских мечей, кони топтали
упавших, то путаясь в разорванной чужой сбруе и плащах, то скользя по закованным в
железо телам. Людские и лошадиные крики, лязг, грохот, плеск были слышны и в окрестных
деревнях, и далеко за рекой.
Эжен Гартаж не отступил ни на шаг, он не просто рубился с лезшими вперед

призраки не поют, а несут заумную чепуху. Нужно долго трепаться о загробном мире,
намекать на всякие глупости, и только потом можно браться за предсказания.
Я - дух, я - твой издохший дед,
который должен по ночам шататься,
А днем сидеть в крапиве без штанов, -
вдохновенно сочинял Крапивник, -
пока мои поганые делишки
на этом свете вовсе не протухнут
и гусеницы их не проедят.
Когда б ни тайна, я б такую пакость
тебе поведал, что тебя б стошнило,
как будто ты за ужином объелся
свое перележавшей ветчины.
Начало получилось не хуже, чем у Армана Перше, только вот у призраков не могло
быть штанов. Строчку было жалко, но Серпьент решил не уподобляться некоторым и не
жертвовать правдой во имя поэзии.
А днем сидеть в крапиве голым задом - тоже не то... О! А днем в крапиве пламенной
сидеть!!! Крапивник в восторге от себя и найденного образа взмыл над просыпающейся
улочкой, глянул сверху вниз на копошащихся на земле смертных и увидел... Рафаэля!
Проешь его гусеница, что этот оболтус здесь делает?!
Возмущение утонуло в запоздалом раскаянии. Разумеется, Кэрна ищет его, Серпьента.
С байланте станется вообразить, что с ним, великим и бессмертным, что-то случилось, и
броситься на выручку. Ладно уж, раз заявился, пусть остается, посмотрит на возмездие.
Крапивник, трепеща рыжими крылышками, запорхал к приятелю и шмякнулся ему на плечо
со словами:
- Ты чего здесь делаешь, горе мое?
Сильная, очень сильная рука накрыла разговорчивую бабочку, и чужой голос тихо
произнес:
- Рене, кажется, нам повезло.
2896 год от В.И.
1-й день месяца Дракона
АРЦИЯ. ГРАН-ГИЙО
Вчерашний закат не солгал - утро было ветреным и недобрым. Ильда спала, Кати
тоже заснула, едва он уложил ее на брошенные на пол подушки и сел рядом, взяв за руку.
Рито смотрел, как по желтому от зари небу наперегонки мчатся клочковатые облака, он так
устал, что не мог ни спать, ни думать, ни действовать, только сидеть и смотреть в окно.
Катрин что-то пробормотала, повернулась, но руку не выпустила, наоборот, прижалась к ней
щекой. Клотильда застонала и попросила воды, Рафаэль осторожно высвободился из цепких
пальчиков племянницы и поднялся, с трудом сдержав стон - Жоффруа, или как его там, все
же здорово его отделал. Клотильда позвала еще раз, Рито оглядел ночной столик, воды не
нашел, но вино, которым его поила Катрин, стояло на видном месте, и мириец плеснул в
стакан темно-красную, пахнущую югом жидкость.
Женщина была в сознании и сразу его узнала.
- Ты с ума сошел, - она говорила очень тихо, но внятно, - зачем ты вернулся?
- Захотел и вернулся, - Рафаэль приподнял Клотильду, приобняв за плечи, - где тут
у вас вода, я не знаю. Это вино, авирское, насколько я понимаю, но сносное.
- А где...
- Все живы, - жизнерадостно соврал Рафаэль, - они внизу, а Катрин спит.

пахнущая какой-то дрянью ткань облепила лицо и руки, и мириец с остервенением рванул
ее. Что-то хрустнуло, видимо, не выдержала планка, к которой крепились портьеры. Рито
швырнул мокрый тяжелый ком вниз и сиганул в комнату.
Свет полыхавшего, несмотря на жару, камина и нескольких свечей падал на
растрепанную Кати, заслонившую собой кровать со спущенным пологом. Такой племянницу
Рито еще не видел. Котенок при виде опасности изгибается дугой и топорщит шерсть,
становясь больше чуть ли не вдвое. Кати тоже словно бы выросла. Отчаянной ярости,
бившейся в ее глазах, хватило б на пяток взрослых воинов, в руках девчонка сжимала что-то
похожее на хлыст, а перед ней замер кто-то массивный и широкоплечий. Выяснять, чего он
хочет, Рито не стал. Кинжал свистнул и воткнулся в спину чужаку.
Кэрна еще ни разу в своей жизни не промахнулся, но здоровяк даже не покачнулся. Он
повернулся медленно, словно исполняя церемониальный ифранский танец, и Рито
столкнулся взглядом с... Жоффруа Тагэре! Вот так и сходят с ума! Жоффруа мертв уже
восемь лет, он не мог оказаться в спальне Клотильды Гран-Гийо, но оказался. И армская
сталь не причинила ему никакого вреда. Маркиз Гаэтано и герцог Ларэн смотрели друг на
друга, похоже, братец Сандера отнюдь не был обрадован. Кати вновь закричала громко и
отчаянно. Она хотела, нет, требовала, чтобы Рито бежал.
Бежать от этой дряни?!
- Рито! - похоже, девочка сорвала голос. - Уходи! Он - чума! Чума!
- Да хоть холера, - прорычал байланте, - Нейора байла ес байла гон морта [Лучшая
байла - это байла со смертью (мирийск.).]. Это ты уходи!
- Нет, - выдохнула племяшка. В отца пошла... Жоффруа стоял, набычившись, как
всегда, когда злился, но был недостаточно пьян, чтобы полностью потерять страх. Он и
впрямь его боится, выходит, старая опаска пережила даже смерть? Стоит и смотрит, ноздри
раздуваются, а шея и лицо остаются бледными. Раньше Ларэн, когда был в ярости, походил
на взбесившийся доматтин [Доматтин - небольшой очень сочный овощ ярко-красного
цвета, широко распространен в Мирии, Оргонде и южной Ифране (мирийск.).]. Как же эта
тварь вернулась?! И зачем?
- Рито, ты ничего не сможешь...
- Ничего?! Ну, это еще вопрос...
Кто-то застонал... Не Катрин, на кровати... Конечно же, девчонка кого-то защищала,
кого-то, за кем пришла эта падаль! А нож ему нипочем! Какая жарища, а они еще камин
разожгли... Как тогда у Рено...
Глаза Ларэна нехорошо блеснули, он хотел что-то сказать, но с толстых губ сорвался
лишь визг, в котором не было ничего человеческого. Так визжит стекло, когда по нему
проводят железом... Улыбнулся, если это можно назвать улыбкой. Да он словно бы хмелеет
на глазах, хмелеет без вина... Рито стоял вполоборота. Совершенно спокойно, заведя одну
руку за спину. Спасший их Капитан тоже вернулся из-за Грани, он рассказал об этом.
Скиталец был сильнее и смелее любого из людей, но он и в жизни был первым. А Жоффруа?
Что подарила смерть ему? Быстроту? Ловкость? Неуязвимость? Или яд? Сейчас ты все
узнаешь, Рито Кэрна. Ты привык танцевать со смертью, вот и танцуй! Пляши до упаду!
Жоффруа двинулся вперед, Рито остался на месте. Еще шаг, и еще. Между ними
опрокинутый пуфик для ног. Перепрыгнет? Споткнется? Обойдет?
Наступил... Как на гриб. Как медленно он приближается, и эта улыбка... Проклятый!
Неужели он и раньше так ухмылялся? Тогда Филипп был прав... Прав... Кэрна увернулся и
отпрыгнул, когда белая, ничем не защищенная рука была на расстоянии ширины клинка.
- Что ты тут делаешь, Жоффруа Тагэре? Уходи! - старый Лючо говорил, что
прогнать призрак можно, назвав его по имени, которое он когда-то носил. Если, конечно,

Крапивы въехал в фургоне с треском провалившейся в Бэрроте труппы лишь в последний
вечер месяца Лебедя.
Хозяин театрика со старательно замазанным синяком на скуле немедля отправился к
господину Бриану Перше, не обратив никакого внимания на увязавшуюся за ним бабочку.
Брат сочинителя пиес и хозяин королевской труппы жил в уютном двухэтажном домике.
Пока дурак с разбитой мордой дергал дверной колокольчик и препирался со слугой,
Крапивник влетел в открытое окно на втором этаже и очутился в комнате, заваленной
свитками. За столом у окна сидел худощавый, лысоватый человек и, глядя в стену, грыз
перо, а перед ним лежал измаранный лист хаонгской бумаги, стояли чернильница,
нетронутый обед и алая роза в высоком кубке темного стекла. Серпьент с трудом сдержал
торжествующий вопль - перед ним был бумагомарака, написавший гадости про короля,
которого повелитель крапивы взял под свою защиту, и к тому же здесь явно было, где
размахнуться.
Для начала обернувшийся гусеницей Крапивник изуродовал розу, хотя на вкус она
была просто омерзительна. Когда дело было сделано, затаившийся меж продырявленных
лепестков Кулебрин задумался, прислушиваясь к поэтическому бормотанию.
- Жить иль не жить, не знаю я ответа, - бубнил сочинитель. - Не жить или
жить, я не могу ответить... Я не могу ответить, жить ли мне...
- Ну, раз не можешь, значит, не живи, - разрешила роза, - не очень-то ты здешний
мир украсил.
Арман Перше вздрогнул и оглянулся по сторонам. Никого. Обед совсем остыл. Брат
прав, он слишком много работает и слишком много пьет, но что делать, если он и впрямь не
украшает этот мир? Увы! Человек слаб и тщеславен. Что стоит правда в сравнении с
успехом, с тем, что из безвестного сочинителя он превратился в знаменитого поэта. Вино
кончилось - и хорошо. Он больше не станет пить, по крайней мере, с утра. Сейчас он поест,
и все пройдет. Это просто роза, она не может разговаривать, тем более стихами, так
похожими на его собственные.
Поэт пододвинул себе миску и даже взялся за ложку, но тут его осенило, и Арман с
чувством провозгласил:
Жить иль не жить, ответа не найти,
Так, может быть, достойней умереть?
- Сначала врать, мерзавец, прекрати, - перебил цветок. Он и впрямь разговаривал и,
более того, был совершенно прав. Арман и сам знал, что сделал подлость. Ну, пусть не
сделал, но с ней согласился, что немногим лучше, а красная роза знала про него все и била
наотмашь.
- Кто на Тагэре напраслину возвел, - тоном судьи вопрошал цветок, - кто из Тартю
спасителя Арции сделал? Кто променял правду на домик с садиком? Не ты, проешь тебя
гусеница?!
Арман Перше безумными глазами вперился в собеседницу. Это, конечно, бред, но как
сильно! Заговорившая роза! Красная Роза, Роза Совести... Да, конечно! С принцем будет
говорить Роза и только Роза! Именно этого и не хватает его новой трагедии. Призраки,
ведьмы, черепа уже были и не раз и всем приелись, но цветок - алый, как невинно пролитая
кровь, - заставит зрителей рыдать!
- С принцем будет говорить роза, - вслух произнес Арман Перше.
- Не будет, - осадил расходившегося поэта цветок и завывающим голосом
добавил: - И никто не будет. И принца тебе никакого не будет. И пиес! А ну, повторяй за
мной!
Бей меня крапивой, по чему - неважно,

святые отцы хоть и любят ифранское золото, будут от этого не в восторге. Им же положено
войну порицать. Да и времени у Аршо нет - дарнийцы появятся у Лиарэ со дня на день, так
что придется рискнуть.
- Похоже на то, - Сезар приподнялся в стременах, разглядывая поле будущей битвы.
С пологого холма открывался очаровательный вид. Теплый вечерний ветерок колыхал
созревающие хлеба, по разгороженным живыми изгородями пастбищам бродили коровы и
овцы, а вдали сквозь буйную зелень черешен и слив просвечивали черепичные крыши: село
Поросячий Брод было большим и богатым.
- Мы загубим им весь урожай, - вздохнул Эжен Гартаж.
- Лучше пожертвовать пшеницей, чем свободой.
- Для нобиля, безусловно, а для крестьянина...
- Оргондские крестьяне не хотят становиться Ифранскими, - Сезар Мальвани ловко
прихлопнул усевшегося на шею его коня овода. - Ни для кого не секрет, сколько шкур
дерет со своих подданных Паучиха. Но пшеницу мы и впрямь вытопчем, никуда не
денешься. Ладно, оставлю взамен трофейных лошадей, но сначала придется победить.
- Как называется эта речонка?
- Лягва. Очень подходящее имя, к слову сказать: не берега, а сплошное болото.
- Конница не пройдет?
- Куда там! Здесь глина почти на поверхность выходит, не земля, а кисель!
- Значит, одна стена у нас есть, - улыбнулся Эжен Гартаж, - дело за тремя
остальными.
- За тремя? Вам не нравится холм, на котором мы стоим?
- Слишком пологий.
- Ничего, сгодится, - Мальвани еще раз оглядел рябой от ветра Ньер, ядовитую
зелень болотной травы в устье Лягвы, широкий луг между болотом и холмом. Природа
сделала все, что могла, теперь дело за людьми. Герцог подозвал аюданта: - Сержи,
поезжайте в деревню, соберите крестьян. Нужно за ночь укрепить берег. Ничего особенного:
плетни, деревянные щиты, кое-где разрушите спуски к воде. Передайте старосте, если мы
победим, их труд будет оплачен - и оплачен хорошо. Насчет плотов помните?
- Монсигнор!
- Не надо обижаться, я себя спрашиваю чаще, чем других. Отправляйтесь.
Виконт Терован привстал на стременах, отдавая честь, и поскакал вниз. Сезар
перехватил взгляд Гартажа, и тот опустил глаза. Мальвани понял, о чем, вернее, о ком он
думает. На Гразском поле остался единственный сын Эжена, теперь после смерти графа
титул перейдет к дальним родинам, если, разумеется, Гартаж не женится второй раз. Он еще
не стар, может рискнуть.
- Сезар, даже если мы победим...
- Это никого не вернет? Не вернет, но наша победа нужна и им.
- Не пытайтесь меня утешить, вам не веселее, чем мне. Скажите лучше, как вы нашли
новые алебарды?
- Великолепно. Тут тебе и бронебойная пика, и крюк для всадников, и серп для коней
хотя лошадиные ноги мне жаль.
- Мне тоже. Люди сами выбирают свой путь, кони - нет.
- Людей тоже запрягают. Ифранцы о последней выдумке Сандера еще не
осведомлены?
- С арбалетчиками? Нет, хотя странно, как до этого раньше никто не додумался.
- Александр умел заменять хорошее лучшим. Мы с вами в одной упряжке, Эжен. Нас
обоих не было у Гразы, зато теперь есть только мы.

мог сделать хоть что-то. Сейчас он был сильнее, много сильнее, с ним были друзья и
порождение Тьмы, но будь он богом, как Ангес, и то он мог бы лишь смотреть. Рене говорил,
что нет слова страшнее слова "поздно", как же он был прав!
Страх кричит, ужас лишает голоса. Обреченный город замер, за его стенами в такой же
смертной муке застыли недавние враги, а дальше на север, юг, запад, восток, в селах,
городах, замках, хижинах перепуганные люди призывали непослушными губами разных
богов и святых. А звери и растения никого не призывали, они не умели ни молиться, ни
каяться, ни грешить... Сколько длилось молчание? Нэо не знал. Рядом коротко простонал
Норгэрель, Аддари снова воззвал к Свету, вокруг лльямы плясали багровые сполохи, глаза и
пасть огневушки горели, она была готова к бою, но враг ушел давным-давно, если вообще
приходил.
Мрак вспороло сияние, но свет этот был не добрее секиры палача. Со всех сторон
зарычал гром, а может, это был не гром, а зов чудовищной трубы. Тучи разошлись, чтоб дать
обреченным увидеть, как с неба сыплются звезды, словно крошки со сдернутой со стола
бархатной скатерти. Когда скатилась последняя, сквозь иссушающий душу рев стали
проступать слова. Тяжелые, отрывистые, они падали комьями земли в могилу. Заголосила
какая-то женщина. Другая заломила руки и бросилась на пыльные плиты. Раненый воин
зарычал, сорвал окровавленную повязку, бросил под ноги и стал топтать. На той стороне
площади отчаянно ржали и рвались лошади. В перерывах между словами раздавался звон
колокола, но он больше не казался величественным, а звенел жалко и тускло, словно ударяли
ложкой по оловянной миске.
Кто-то вцепился Нэо в плечо, Аддари. Норгэрель - тот стоит, сжав зубы, и смотрит,
смотрит, словно хочет запомнить все до мельчайшей подробности. И воющую старуху, и
троих обнявших друг друга друзей, и девочку лет четырнадцати с родимым пятном на щеке,
похожим на летящую чайку...
- Тут мало детей и почти совсем нет нищих, - Норгэреля это удивило лишь сейчас.
- Это город воинов... - а может, родич прав и в этом есть какой-то смысл. Тяжелый
голос умолк. Крики, стенания, колокольный звон, конское ржание сливались в один
раздирающей душу гул и при этом казались мертвой тишиной.
- Что будет теперь? - неужели Аддари даже сейчас не жалеет о том, что покинул
Луциану?!
- Не знаю... - он не знает и знает...
Теплый жемчужный свет. Возникшая из ниоткуда сверкающая арка. И новый голос,
исполненный сочувствия и любви. Он зовет за собой, зовет, обещая искупление, прощение и
вечную, незамутненную страстями и грехами радость. Жемчужное сияние ширится,
накрывая стенающую площадь, растекается дальше, дальше.
- Это конец? - Аддари все еще надеется. Вот уж в чьем сердце нет ни капли - нет,
не Тьмы, ибо Тьма не есть зло, - грязи.
Если бы это было концом, но это не конец. Это обман, пустышка, дурман, которым он
опоил перед смертью Эдмона. Свет прощения заливает город, но он не светит. Толпящиеся
люди тонут во мраке. Их фигуры кажутся уродливыми и страшными в сравнении с
жемчужными переливами. Они несовместны, эти низкие существа и высшая благодать.
Зря он сравнил свой обман с этим. Он облегчил Эдмону и другим осужденным уход, а
это - это пытка! Страшная, безжалостная пытка, и кто-то еще принимает ее за Милосердие.
- Смотри! - вскрикнул, почти простонал Аддари. - Девочка и женщина. Они
прощены! Прощены!
- Да, верно. - Неужели он ошибся?
Жемчужное сияние нежно окутывало подругу полководца и ее дочь, придавая им

Пойманная Рамиэрлем ниточка не становилась осязаемее, но успела его измучить, эта
Сила, в отличие от Тьмы и Бездны, была отвратительна самой его природе, но эльф цепко
держал бесконечный, жгучий волос. Что было по сторонам и было ли, он не видел. Луна
ушла, беззвездное небо стало светлеть, видимо, в той стороне был восток.
- Остановимся, - бросил Нэо.
- Мы еще не устали, - Аддари невесело улыбнулся.
- Ты нам хочешь что-то сказать? - Норгэрель явно не горел желанием узнать
историю земли, по которой шел. Лльяма почуяла, что ее друзья остановились, и вернулась.
- Скоро рассвет, - грустно сказал Рамиэрль, глядя в огненные глаза, - мне до сих
пор это кажется бредом, но это не бред. Я уже говорил, что этот мир пал под тяжестью
собственного зла. Те, кто был достоин спасения, были спасены, вернее, были спасены и
упокоены их души.
- Что ты имеешь в виду?
- Не знаю, Аддари, и Ангес не знает. Это за пределами понимания тех, кто живет в
борьбе и движении. Но дело не в спасенных, а в других, признанных недостойными. Они до
сих пор привязаны к этому миру. С каждым восходом начинается их последний день, в
полдень приходит Судия и до заката вершит Последний Суд, отделяя грешников от
искупивших свои грехи. Сначала судят живых, затем - умерших. На закате изливается
огненный дождь и льет до полуночи, выжигая все живое; то, что творится с полуночи до
рассвета, мы видели. Нам придется идти сквозь тени гибнущего мира, мы увидим все, но
ничего не сможем сделать, потому что это - прошлое. Нашим телам ничего не грозит, но за
наш разум Воин опасается.
- Прости, - Аддари быстрым, нервным жестом пригладил волосы, - но зачем все
это? Праведных вывели, грешных сожгли, это был конец, после которого должно что-то
начаться. Ты говорил про улитку на развалинах Светозарного, это я понял, но...
- Зачем? - перебил Роман. - Затем, что благие судьи даруют грешникам
возможность покаяться и заслужить прощение, вот их и воскрешают каждый день, чтобы
вновь осудить и вновь сжечь. И каждый новый приговор делает прощение все менее
вероятным, но судьи не теряют надежды, и этой надежде не видно конца!
- А они помнят, что это уже было?
- Нет! И суд, и приговор, и казнь - все это, как в первый раз.
- И ты называешь судей благими? - Аддари странным образом стал похож на
бунтовщика Альмика.
- Мы здесь не для того, чтобы судить судий, и мы не можем ничего изменить. Мы
должны найти дорогу, по которой отсюда удрала та тварь, что губит Тарру, а потом и ее
саму! Солнце вот-вот поднимется, нам придется идти сквозь прошлую смерть, может быть,
вы закроете глаза, а я вас поведу?
- Мы пойдем с открытыми глазами, - мягко сказал Норгэрель, - мы видим, что ты
сильнее нас, что ты меняешься, но это не значит, что вся боль должна падать на твои плечи.
2896 год от В.И.
21-й день месяца Лебедя
ОРГОНДА. КЕР-ЖЕНЕВЬЕВ
Итак, он оказался прав. Ифранцы рассчитывают на мосты Кер-Женевьев и уверены, что
Мальвани засел в Краколлье. Оттуда до Кер-Женевьев кварта пути, даже поняв, в чем дело,
не догнать. Сезар вновь вернулся к мысли, что было бы, не получи он письма из Ифраны.
Дал бы он себя обмануть или догадался? Аршо-Жуай - лучший ифранский полководец, за
что его и терпят, хотя и Паучиха, и Вардо Ипполита недолюбливают. Он слишком воин,
чтобы нравиться интриганам, надо полагать, маршал испытывает к Паучихе не менее теплые

масляным светильником, голова кружилась, все тело непривычно ломило.
- Выпей, будет легче.
Царка показалась отвратительной, но голова прояснилась. Сколько же она вчера
выпила... Хотя это хороший способ забыть о чуме. Мария с трудом села, тронула рукой
волосы. Распущенные, спутанные. Которая сейчас ора? Судя по всему, глубокая ночь, а она в
постели у мирийского наемника, хотя через кварту тут не будет ни наемников, ни крестьян,
ни торговцев - только трупы.
Хозе с усмешкой на нее смотрел, и Мария, спохватившись, накинула на плечи одеяло.
- Вот как? - поднял бровь наемник. Он, кстати говоря, был полностью одет. -
Вообще-то, тебе не мешало бы подняться. Нам пора.
- Куда?
- Подальше отсюда. Мне здесь надоело.
Мария, ничего не понимая, смотрела на смеющегося мужчину, чувствуя, как у нее
внутри все закипает. Он сумасшедший! Сумасшедший, да и она тоже.
- Ты уйдешь из чумной деревни? Мимо стражников и скорбящих? Ты - покойник,
который вечером не сможет поднять голову.
- Я не собираюсь вечером пить, - хмыкнул мириец, - так что с головой у меня
будет все в порядке.
- Ты понимаешь, что ты мертвец, - заорала Мария, - мертвец с тех самых пор, как
сюда попал?!
- Не понимаю, - ответил тот, - если хочешь скоротать со мной еще вечерок, так и
скажи. Я, пожалуй, задержусь. Днем больше, днем меньше.
Нет, он положительно не в себе.
- Судя по всему, я зря оделся, - заметил мириец. А вот этот блеск в черных глазах
она помнила. Помнила, несмотря на выпитую царку. Мария натянула одеяло до подбородка,
злясь уже на себя. Хозе - наглец и безумец, но от его взгляда жарко даже на краю смерти.
- То есть мне не раздеваться? - уточнил он. - Ты уж реши, пожалуйста. Или ты
идешь со мной, или остаешься здесь, или мы уходим, но не сразу, - незаметным кошачьим
движением наемник пересек комнатенку и опустился на край кровати. - А волосы у тебя
перепутались ой-ей-ей как. Если сейчас не расчесать, придется обрезать. Помочь? Я умею...
В этом она не сомневалась, и отчего-то это очень задевало.
- Я сама.
- Ты в этом уверена? - темные губы изогнулись в усмешке. Проклятый, его
забавляет все. Даже чума! Даже смерть!
Чтобы добраться до гребня, нужно было встать и сбросить спасительное одеяло. Или
встать прямо в нем?
- Воистину, вы - странные создания, - философски заметил Хозе.
- Мы?
- Женщины. Вчера ты собиралась умирать и пришла ко мне, гм, с весьма необычной
просьбой. Сегодня ты по-прежнему собираешься на тот свет, но тебя волнует, что я снова
увижу то, - он засмеялся, - что, уверяю тебя, прекрасно рассмотрел. Думаешь, чем в меня
бросить? Попробуй подушкой!
Мария знала, как разговаривать с мужчинами, но не в таком положении и не с такими.
Ее ярость никуда не исчезла, равно как и страх перед неизбежным, но ей стало смешно. Хозе
все же принес гребень и без лишних слов принялся разбирать спутавшиеся пряди. Надо
отдать ему должное, он действительно делал это великолепно, напевая вполголоса какую-то
песенку и то и дело отпуская сомнительные замечания в адрес женщин вообще и
двадцатишестилетних девственниц в частности. Мария пыталась огрызаться, но когда ты